Поиск по базе сайта:
Проблема власти в раннесредневековом обществе: историографический и методологический аспекты icon

Проблема власти в раннесредневековом обществе: историографический и методологический аспекты




НазваПроблема власти в раннесредневековом обществе: историографический и методологический аспекты
Сторінка1/9
Коньков Дмитрий Сергеевич
Дата конвертації14.07.2013
Розмір1.77 Mb.
ТипДиссертация
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


ТОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ


На правах рукописи


Коньков Дмитрий Сергеевич


Проблема власти в раннесредневековом обществе:


историографический и методологический аспекты.


Специальность 07.00.09.

Историография, источниковедение и методы исторического исследования.


Диссертация на соискание ученой степени


кандидата исторических наук.


Научный руководитель:

Кандидат исторических наук, доцент

Мучник Виктор Моисеевич


Томск 2004

ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение 3

1. Методологические аспекты проблемы власти в раннее средневековье в работах отечественных и зарубежных авторов

1.1. Проблема власти в работах зарубежных исследователей конца Х1Х-начала ХХ века 14

1.1.1. Концепция военной демократии – Л.Г. Морган и Ф. Энгельс 15

1.1.2. Становление антропологического подхода в исследовании проблемы власти: Дж. Фрэзер, Л. Леви-Брюль, М. Блок. Концепция харизмы М. Вебера 22

1.2. Проблема власти в работах отечественных медиевистов 1-й половины ХХ века 28

1.2.1. Концепция власти в раннее средневековье Д.М. Петрушевского 29

1.2.2. Концепция власти в раннее средневековье А.И. Неусыхина 35

1.2.3. Проблема власти в варварских королевствах в работе А.Р. Корсунского 43

1.3. Проблема власти в раннее средневековье в работах зарубежных ученых второй половины ХХ-го века 47

1.4. Методологические аспекты проблемы власти в работах отечественных ученых второй половины ХХ века 57

1.4.1. Концепция раннего средневековья А.Я. Гуревича 57

1.4.2. Концепция чифдома Л.С. Васильева: методологическая модернизация советского социально-экономического редукционизма 64

1.4.3. Концепция Л.Е. Куббеля как попытка создания общей теории власти в предгосударственных социально-политических образованиях 68

1.4.4. Культурно-антропологический подход к проблеме власти в отечественной науке: исследование значения фигуры правителя на примере Китая 73

1.4.5. Сакральность правителя в традиционном обществе: развитие концепции в работах отечественных ученых 90-х годов ХХ века 78

1.4.6. Развитие теории вождества и генезиса государства в последней трети ХХ века

81

1.5. Краткие итоги главы 90

2. Ирландия и Южная Аравия в контексте проблемы власти в период раннего средневековья

2.1. Социально-политические структуры традиционных обществ Ирландии и Аравии: параллели 94

2.2. Проблема наследования в Ирландии и Аравии 105

2.3. Властные ритуалы Ирландии и Аравии: сакральное и светское в образе правителя 109

2.4. Проблема ритуализации процесса правления в Ирландии и Аравии 118

2.5. Краткие итоги главы 125

Заключение 128

Список использованной литературы 136

Введение


Объект данного исследования - историография проблематики власти в предгосударственных политических образованиях. Предмет - эволюция методологических подходов к этой проблематике в историографии конца Х1Х – конца ХХ веков. В качестве примера этого методологического дискурса на историческом материале рассматриваются предгосударственные образования Ирландии и Аравии. Выбор этих регионов обусловлен их идеально-типическим состоянием как предгосударственных образований в II-VII веках нашей эры. Автором рассматривается как отечественные, так и зарубежные работы, представляющие, на его взгляд, концептуальный интерес в контексте задачи работы.

Об истории медиевистики написано многое1, но специально проблематика власти в раннесредневековый период ранее не рассматривалась. В последнее время это положение меняется. С этой точки зрения следует отметить ряд недавних исследований И.Ю. Николаевой2, работу С.Б. Бахитова3, которые содержат не только историографический анализ трудов, посвященных проблеме власти, но и вносят вклад в методологию исследования данной проблемы. Проблема власти в предгосударственных политических образованиях в данный момент в отечественной историографии находится в стадии разработки методологии и поиска возможных способов ее решения, и в этом смысле обращение к уже имеющейся традиции представляется необходимым.

Проблема власти в период раннего средневековья Европы и Ближнего Востока аналогична проблеме предгосударственных политических образований, поскольку в этот период на указанных территориях происходит процесс перехода от родовой общины к централизованному государству. Для Европы это время перехода от античности к раннему феодализму (около V-VIII века), для Ближнего Востока это генезис общеарабского государства (около II-VIII века). Выбор хронологических рамок обусловлен тем, что в общем контексте исторического процесса раннее средневековье – достаточно значимый этап.

Этот этап связан с переходом от язычества к монотеизму; от родового общества к государству; от античности к феодализму. Безусловно, имеет смысл говорить о перевороте в этом значении и в этот период только по отношению к Европе и, частично, Ближнему Востоку. Тем не менее, один из аспектов этого переворота присущ многим историческим обществам. Это процесс становления предгосударственных политических образований и связанные с этим изменения в восприятии власти общественным сознанием.

Социально-политическая организация предгосударствнных обществ, тенденции ее преобразования составляют одну из главных методологических проблем в исследовании этого периода. Концепции военной демократии и вождества описывают эту сторону проблемы. Становление и развитие этих концепций рассматриваются в данной работе.

Институционализация власти может рассматриваться как в статике, так и в динамике. И синхронный, и диахронный подходы имеют свои преимущества и недостатки. Первый призван способствовать выявлению характерных черт общественного политического сознания на определенном историческом этапе; второй удобен для рассмотрения закономерностей процесса политогенеза. Методологические подходы к решению проблемы власти в предгосударственных обществах расходились по признаку акцентов на статику или динамику.

В данной работе встречаются ссылки на концепцию традиционного общества, поэтому необходимо пояснить, что при этом имеется в виду. Под традиционным обществом понимается вид общества, в котором доминирует тип общественного сознания, на западноевропейском материале воссозданный в исследованиях А.Я. Гуревича4. Основными характеристиками этого типа общества и общественного сознания являются проникновение традиции во все сферы жизни, невыделенность личности, т.е. корпоративность, отсутствие отчетливого разделения сфер жизни общества, образность мышления, взаимопроникновение сакрального и светского миров. Концепция традиционного общества применительно к проблеме власти преломляется в дискурс по поводу взаимоотношения власти с сакральным аспектом бытия.

В качестве примера использования методологической традиции, сложившейся в ходе исследования проблемы власти в предгосударственных обществах рассматриваются предгосударственные образования Ирландии и Аравии. Выбор этих регионов обусловлен их идеально-типическим состоянием как предгосударственных образований в II-VII веках нашей эры. Дело в том, что относительная изолированность этих обществ способствовала сохранению архаичных социально-политических институтов и ментальных структур.

Особенностью средневековой Ирландии является традиционность родо-племенного менталитета, законсервировавшая все общественные институты. Консервативность ирландского общества, в том числе и в сфере политики, позволила сохраниться многим древним ритуалам и обычаям, исчезнувшим к тому периоду в других странах, даже и в христианские времена. В раннесредневековой Ирландии можно наблюдать самостоятельный генезис политических структур вне влияния римских учреждений с одной стороны, и вне тех изменений общественного сознания, что были привнесены христианизацией, с другой.

Равно, как и Ирландия, Южная Аравия находилась на периферии основных исторических событий, что позволяло сохранять собственный путь развития. На примере ее развития можно рассматривать широкий спектр социально-политических структур. Выступая в значительной степени типологическим преемником шумерской цивилизации, эта область позволяет исследователю проследить возможные пути развития политических структур Месопотамии, увидеть результат тех тенденций, которые только намечались в архаический период. Периферийное положение и регулярные политические потрясения способствовали консервации политических институтов.

Итак, еще раз подчеркнем, что особый акцент в этой работе на регионы Ирландии и Аравии обусловлен тем, что они рассматриваются в качестве примеров типологически «чистого» развития родового предгосударственного общества в период раннего средневековья. Консервация политических институтов на долгий срок дает возможность говорить о предгосударственном состоянии этих обществ как об особом этапе в их истории. Такое сравнение показывает продуктивность методологической традиции исследования проблемы власти в предгосударственных обществах как в целом, так и на примере отдельных регионов. В ее свете открываются общие черты Ирландии и Аравии как предгосударственных образований, но видится и специфика их политогенеза.

При анализе методологии исследования властных институтов указанных регионов в качестве вспомогательного материала использовались источники, позволяющие делать выводы о состоянии политической культуры и сознания. В качестве таких источников наибольшее значение имеют саги и сказания, отражающие некоторые властные стереотипы и установки предгосударственного общества. Среди них следует выделить такие концептуально значимые ирландские мифы, как «Битва при Маг Туиред»5, «Разрушение Дома Да Дерга»6, «Смерть Кухулина»7, «Борома»8. В отношении аравийских доисламских верований данных значительно меньше, и большинство из них собрано в сочинении аш-Шахрастани «Книга о религиях и сектах»9. Кроме того, большое количество сведений о властных институтах Аравии можно извлечь из труда ан-Наубахти «Шиитские секты»10. Использовались также и другие раннесредневековые источники, как «Беовульф»11, «Песнь о Риге»12, «Мабинагион»13, «О происхождении германцев и местоположении германцев» Тацита14, «Историю бриттов» Ненния15, «Круг Земной» Снорри Стурлусона16, «О происхождении и деяниях гетов» Иордана17. В списке литературы, использованной в диссертации, средневековые источники вынесены в отдельный раздел. В силу же историографической специфики данной работы, в ней в качестве источников используются исследования отечественных и зарубежных ученых, посвященные проблеме власти в предгосударственных обществах Ирландии, Аравии и других регионов. В списке литературы они обозначены как «исследования».

Традиция исследования проблемы власти в предгосударственных обществах в отечественной историографии имеет достаточно глубокие корни. Стоит вспомнить о концепции лествичной системы княжений С.М. Соловьева18, поддержанной В.О. Ключевским. Альтернативную точку зрения, основывающуюся на предположении о договорности межкняжеских отношений, предлагал В.И. Сергеевич19. А.Е. Пресняков выработал третий вариант видения этой проблемы, акцентируя противоборство семейно-династического и государственного начал в процессе политического развития20.

Среди дореволюционных русских исследователей, несомненно, нельзя не отметить имена М.М. Ковалевского21, П.Г. Виноградова22. Из исследователей первой трети ХХ века особо следует отметить, очевидно, Д.М. Петрушевского23. С него берет начало не только традиция изучения в советской историографии англо-саксонской Англии, по сию пору активно развивающаяся, но и в целом школа советской раннесредневековой медиевистики.

Тезисы Д.М. Петрушевского явились исходным пунктом для дальнейших работ, посвященных раннему средневековью. В частности, это относится к А.И. Неусыхину. Среди наиболее концептуальных работ последнего можно найти предположения методологического характера, посвященные проблеме власти. Происхождение властной элиты А.И. Неусыхин не связывает ни с экономическими, ни с генеалогическими факторами, но исключительно с личностными24. А.Д. Удальцов, напротив, считает определяющим фактором политического влияния происхождение правителя25. А.Р. Корсунский обращает внимание на различия в политогенезе варварских королевств в зависимости от внутреннего континуитета с Римской империей26.

В 60-70-х приходит новое поколение ученых-медиевистов. А.Я. Гуревич ставит в центр своих работ сознание средневекового человека, что до него не было характерно для советской исторической науки27. А.Я. Гуревича можно считать создателем отечественной школы исторической антропологии.

Среди отечественных востоковедов, занимавшихся проблемой власти, следует назвать Л.С. Васильева, введшего в отечественную историческую науку понятие «вождество» и разработавшего его концепцию28. В той или иной степени с этой концепцией связаны работы других ученых, таких, как А.С. Мартынов, Н.Н. Крадин, П.Б. Голден, Н.Б. Кочакова, П.Л. Белков, Д.М. Бондаренко, В.А. Попов, на примере различных средневековых обществ в последние десятилетия ХХ века доказавших применимость концепции вождества на практике и значительно улучшивших и расширивших ее. Отдельно следует упомянуть Л.Е. Куббеля, создавшего фундаментальный труд, посвященный проблеме власти в предгосударственных обществах29. Также нельзя не отметить роль Е.М. Штаерман и В.А. Якобсона в формировании современной концепции государства30.

Из работ зарубежных ученых принципиальное значение для изучения средневековых властных структур имели исследования М. Блока31. Множество инноваций привнесла в современное восприятие проблемы власти структурная антропология, развитая в работах Л. Леви-Брюля и К. Леви-Стросса32. Внимание к человеку историческому, к его личности в контексте времени означает и кардинальную перемену в воззрениях на власть. Проблема власти благодаря структуралистам переходит в плоскость общественного сознания. Эту традицию поддерживает У.А. Чэни при исследовании англо-саксонских королей33 и некоторые другие ученые в отношении Франции и Ирландии. Безусловно, проблема власти становилась объектом внимания и других ученых. В этой связи следует упомянуть Э. Фромма, М. Фуко, П. Бурдье. Однако их концепции в данной работе не рассматриваются, поскольку, на взгляд автора, изначально не имеют отношения к раннесредневековому материалу, будучи созданы на основе более поздних исторических реалий.

В отношении Ирландии и Аравии существует достаточно обширная и многообразная историография. К сожалению, в отечественной историографии традиция исследования ирландских властных институтов ограничивается работами С.В. Шкунаева и В.Г. Безрогова34.

Среди зарубежной историографии следует прежде всего выделить монографию А. и Б. Рисов, в течение последних нескольких десятилетий формирующую взгляды исследователей на специфику кельтского миропонимания и менталитета. Кроме того, нельзя не сказать о ряде работ, посвященных политической истории раннесредневековой Ирландии и особенностям ее общественного устройства и принадлежащих перу таких авторов, как Дж. Линдсей, Ф.Дж. Бирн, Г. МакНиокайлл, Д. О’Коррайн. Со времен М. Блока не исчезает традиция внимания к обряду коронации, и в частности изучению особенностей этого обряда в Ирландии, а, следовательно, и института власти в целом посвящены монографии М.Дж. Энрайта и Дж.Л. Нельсон35. Кроме Ирландии кельтские институты власти проявлялись во всем своем своеобразии и в Шотландии и Уэльсе. Во второй половине ХХ века фундаментальные исследования раннесредневековой Шотландии предпринимали М.О. Андерсон и А.П. Смит36. В отношении Уэльса наиболее серьезным трудом последнего времени является, по всей видимости, работа В. Дэвис37, хотя, в силу своего источниковедческого характера, она не претендует на концептуальность работ, упомянутых выше. Артуровским временам в истории Британии, также весьма характерным в смысле кельтских политических институтов, посвящены исследования Дж. Морриса и К.Р. Дарка38, совершенно разные по стилю, задачам и характеру изложения, но во многом сходные по своим идеям. Таким образом, англоязычная историография представляет собой достаточно широкий спектр мнений и взглядов на проблему власти в кельтском обществе островов.

В отношении Аравии вообще и ее южных областей в частности в советской исторической науке существует традиция изучения, берущая начало с энциклопедических исследований В.В. Бартольда39. Сабейская цивилизация и ее политические институты подвергнуты анализу в трудах А.Г. Лундина и Г.М. Бауэра40. Благодаря им сложился корпус знаний и воззрений на специфику южноаравийской цивилизации, в последнее время значительно дополненный А.В. Коротаевым41. Параллельно больших успехов достигло изучение царств Напаты и Мероэ, тесно связанных исторически с территорией Йемена. Эти успехи связаны в первую очередь с именами И.С. Кацнельсона42 и Ю.М. Кобищанова43, а также, в более позднее время, С.Я. Берзиной44 и А.К. Виноградова45. Линию исследования преемственности аравийских культур, в первую очередь, в смысле властных отношений, можно проследить в трудах Н.В. Пигулевской46, И.Ш. Шифмана47, М.Б. Пиотровского48, О.Г. Большакова49.

В целом, следует констатировать две основные методологические тенденции в рассмотрении проблемы власти. Условно их можно обозначить как «культурную антропологию» и «социально-экономический редукционизм». Если первая отдает предпочтение в трактовке феноменов средневековой власти ментальным, аспектам, то второй склоняется к сугубо рационалистической детерминации, на основе экономических или политических обстоятельств по принципу «базис-надстройка». Очевидно, первая ведет свое происхождение от «Золотой ветви» Дж.Дж. Фрэзера и «Королей-чудотворцев» М. Блока. В зарубежной историографии она постепенно завоевала достаточно прочные позиции. Вторая же тенденция долгое время господствовала в отечественной науке благодаря формационной парадигме, однако с конца 1960-х и у нее постепенно начинается подвижка в сторону культурной антропологии. К настоящему времени отечественная историческая наука стремится к объединению с мировыми историографическими течениями и проблематикой, свидетельством чего выступает и изменения в трактовке власти. В свете вышесказанного структура данной работы строится на основании этого методологического деления.

Методологические основания работы определяются спецификой избранной темы и традициями томской историографической школы, предполагающими рассмотрение различных форм исторического сознания в широком культурном контексте. Наряду с этим нельзя забывать и об основополагающем принципе историзма, на базе которого в данной работе применяется историко-генетический и сравнительно-исторический методы. Компаративистика занимает большое место в ходе исследования, что определяется его задачей и поставленными целями. На базе сравнения и совмещения различных методологических подходов выявляются спорные моменты и общие места в современном состоянии изучения проблемы власти в предгосударственных обществах.

Цель данного исследования - выделить основные методологические тенденции в исследовании проблематики власти в предгосударственных обществах, найти наиболее адекватные методологические пути исследования этой проблематики и систематизировать соответствующий методологический инструментарий.

Поставленная цель предполагает решение следующих исследовательских задач:

- выявить, систематизировать и охарактеризовать исследования, имеющие отношение к проблематике власти в раннесредневековых предгосударственных обществах, как отечественные, так и зарубежные.

- определить основные методологические установки этих исследований.

- выявить методологические доминанты и тенденции в изучении проблематики власти в раннесредневековых предгосударственных обществах, взаимосвязь и преемственность различных исследований.

- выявить возможность диалога и взаимодополнения различных методологических традиций.

- показать возможность этого диалога на примере исследований типологически чистых раннесредневековых предгосударственных обществ Ирландии и Аравии.

Структура работы определяется поставленными целями и задачами.

Первая глава посвящена обзору историографической традиции исследования проблемы власти в предгосударственных обществах. Задачей этой главы является рассмотрение эволюции методологии исследования этой проблемы в советской и зарубежной историографии и вычленение отдельных методологических подходов к ней. Очевидно, что при такой постановке темы нельзя ограничиваться лишь исследованиями, основанными на европейском историческом материале. Поэтому в этой главе используются труды ученых-востоковедов различной специализации, концептуально ориентированные на решение проблемы власти. Целью главы является систематизация разнопланового методологического инструментария, имеющегося в настоящее время, с целью изучения проблемы власти в раннее средневековье.

Во второй главе идет речь об изучении проблемы власти в предгосударственных обществах на примере конкретных исторических регионов. Выше было отмечено, что это Ирландия и Аравия. Основной задачей главы представляется создание картины современных методологических взглядов на институты власти в этих регионах и обнаружение общих и специфических черт в этой картине. Таким образом достигается цель исторического и методологического обобщения и применения на реальном историческом материале концепций и наработок, посвященных проблеме власти в раннее средневековье.

В заключении кратко суммируются основные положения и итоги глав и работы в целом, обозначаются лакуны и спорные моменты в исследовании проблемы власти, обозначаются возможные перспективы дальнейшего исследования.

Глава 1

Методологические аспекты проблемы власти в раннее средневековье в работах отечественных и зарубежных авторов.


1.1. ^ Проблема власти в работах зарубежных исследователей конца Х1Х-начала ХХ века.

Данный раздел не претендует на полный охват зарубежной историографии, посвященной проблеме власти. Здесь обращается внимание на наиболее заметные труды, обозначившие какую-либо тенденцию в исследовании этой проблемы или давшие толчок к дальнейшим изысканиям. Говоря о тенденции, автор имеет в виду подходы, на его взгляд лидирующие в историографии, посвященной вопросам власти в раннее средневековье. Условно они названы социально-экономическим редукционизмом и культурной антропологией. Стоит подчеркнуть, что это деление является конструкцией, принятой ради удобства структуризации данной работы. Нельзя говорить о существовании соответствующих научных школ, скорее речь идет о неких доминирующих во взглядах того или иного исследователя подходах к рассмотрению проблемы. Чертами, характеризующими эти подходы, являются в первом случае признание существования объективных и рациональных исторических законов, обусловливающих причинно-следственные взаимосвязи в развитии общества; в зависимости от взглядов ученого определяющими признаются экономические, социальные, а в некоторых случаях политические или правовые детерминанты. Во втором же случае в фокусе внимания исследователя оказывается духовный мир, сознание, менталитет раннесредневекового человека, и институты власти трактуются соответственно как присущие в первую очередь реальности субъективной, идеальной. Эти направления в основном сформировались в исторической науке во второй половине Х1Х века, поскольку именно в это время можно говорить и о формировании исторической науки как таковой. Это не означает, что ранее проблема власти не рассматривалась, однако в историческом контексте раннего средневековья ее не изучали. Поэтому в данной работе хронологические рамки историографии ограничиваются второй половиной Х1Х века.


1.1.1. Концепция военной демократии – Л.Г. Морган и Ф. Энгельс.

Социально-экономический подход к трактовке раннесредневековых властных институтов находит свое выражение в концепции военной демократии. В рамках этой концепции делается акцент на социальной борьбе внутри племени между тремя различными властными институтами: народным собранием, советом старейшин и военным вождем. Эта триада является выразительницей интересов отдельных социальных групп племени, возникающих под влиянием растущего социального и имущественного расслоения. Военная демократия в силу этих особенностей выступает как признак разложения первобытнообщинной формации, ее перехода в классовую стадию общественного развития. Создателями этой концепции выступали Л.Г. Морган и Ф. Энгельс. Рассмотрим достоинства и недостатки их взглядов сквозь призму современной историографической традиции.

Концепция Л.Г. Моргана построена в основном на ирокезском и древнегреческом материале. Соответствующие работы Л.Г. Моргана основывались на преобладавшем тогда убеждении исторической науки в распространенности в первобытные времена институтов народовластия. Очевидно, это убеждение берет начало от просветителей конца восемнадцатого века. Видимо, его взгляд основывается на руссоистском концепте изначального органического равенства людей вообще; Л.Г. Морган его рассматривает как духовную традицию самих первобытных племен.

Греческий материал гомеровского периода для Л.Г. Моргана является наиболее адекватным подтверждением его концепции. Родовые вожди греков - архонты - считаются Л.Г. Морганом свободно избираемыми и смещаемыми членами рода. Л.Г. Морган сам задается вопросом, а не была ли эта должность в гомеровский период наследственной - и не может найти однозначного ответа. Конечным и решающим доводом выступает следующее: «Наследственные права на высшую должность в роде совершенно несовместимы с древними принципами равенства прав и привилегий». Стоит отметить, что вопрос Л.Г. Морган на этом не закрывает, оставляя это право за последующими исследователями50; впрочем, он, видимо, подразумевает, что они подтвердят его точку зрения.

Именно из греческого материала Л.Г. Морган выводит концепцию военной демократии как переходного периода между варварством и цивилизацией. В его формулировке этот тезис звучит следующим образом: «Для формы правления, при которой совет и агора существуют наряду с басилевсом достаточно правильным названием будет военная демократия»51. Заметим, что этот термин он относит именно к греческому типу правления; ирокезскую форму конфедерации Л.Г. Морган считает более ранним вариантом, находящимся только на пути к военной демократии.

Однако при этом он не склонен в такой степени переоценивать роль народного собрания, как Ф. Энгельс, отведший народному собранию определяющую роль: «Собранию принадлежала верховная власть в последней инстанции»52. По мнению последнего, это произошло из-за отсутствия в то время отделенной от народа публичной власти и, таким образом, расцвета первобытной демократии - исходя из этих принципов, он и предлагает рассматривать все властные учреждения того периода. Отделенная от народа публичная власть подразумевает социальное расслоение и борьбу, которая возникает внутри общества в результате этого расслоения. В этом состоит концептуальное отличие понимания исторического процесса Ф. Энгельса от научного мировоззрения Л.Г. Моргана. Ф. Энгельс дает объяснение своим тезисам, исходя из сугубо материалистического понимания истории, когда основным верифицирующим критерием становится социальное противостояние или отсутствие такового, а не понятие о первобытном народовластии.

Ф. Энгельс отмечает значительную роль совета вождей, в этой связи говоря о развитии и усилении аристократического элемента53. Далее он поясняет, что первоначально старейшины избирались из глав объединившихся родов, а затем, благодаря переходу к отцовскому праву, эти должности становятся наследственными, откуда и берет начало родовая аристократия54, а вместе с ней и социально-экономический раскол общества. Слово «kuning», переводимое им как «король», Ф. Энгельс этимологически выводит из «kuni» - «племя», в соответствии с чем приходит к выводу, что первоначально это слово обозначало старейшину рода55. При его дальнейшем рассмотрении этого тезиса достаточно очевидным становится функциональное сходство конунга как военного вождя и собственно главы рода, что в сочетании с наследственностью власти56, не вписывается в концепцию первобытной демократии. Это противоречие Ф. Энгельс обходит, говоря о том, что в ходе войн родовая знать была в значительной степени истреблена и из-за этого уступила власть народному собранию57, что также небесспорно - более логичным выглядело бы возвышение военных вождей, как это впоследствии доказал А.И. Неусыхин. Кроме того, это означает, что военная демократия является частным случаем устранения одной из сторон в противостоянии родовая знать – рядовые общинники.

Видимо, Ф. Энгельса утвердил в его мнении Тацит, также уделивший народному собранию особое внимание в своей работе о германцах58. Для Ф. Энгельса параллели в греческом и германском материале являются свидетельством универсальности военной демократии в условиях позднего первобытнообщинного строя. В этом отношении есть вероятность некритического взгляда на записки Тацита. Для Тацита, как для любого римлянина, германцы оставались в первую очередь варварами - то есть, народом с чрезвычайно отсталой материальной и политической культурой59. В силу этого германцы, по его мнению, априори не были способны к созданию государственности. Таким образом, никаких параллелей между варварским народным собранием и сенатом Тацит подразумевать не мог.

В то же время он полагал себя гражданином республики60, и в этом контексте достаточно естественной представляется возможность непроизвольного переноса традиционных для Рима институтов на предмет его исследований. С другой стороны, Тацит полагает одним из основополагающих признаков цивилизованного государства силу центральной власти, реализованной в императоре61. Отсюда становится очевидным, что, отрицая за германцами право на цивилизованность, он не мог, если желал оставаться последовательным, говорить о сильных варварских королях.

Между тем, значение народного собрания, насколько можно судить по словам самого Тацита, видимо, не только и не столько в управлении делами общины. Скорее его следует расценивать в качестве части какого-либо обряда - что доказывается тем, что регулярность его созыва связывалась с фазами луны, а за порядком во время его проведения наблюдали жрецы. Кроме того, старейшины обсуждают вопросы, выносящиеся на общий суд, заранее. Л.Г. Морган, памятуя об этом, осторожно говорит лишь о некоем «общественном мнении», с которым должен, для собственного блага и авторитета, считаться совет вождей62.

Другой элемент триады власти военной демократии – военный вождь. В Элладе в качестве военного вождя выступает басилевс; Л.Г. Морган считает, что эта должность ведет происхождение от племенных царей-жрецов63. Если принять это утверждение, то процесс становления его власти, а, следовательно, и ее основы, принципиально отличны от ирокезов и германцев, с которыми Л.Г. Морган проводит сравнение. У ирокезов должности двух высших военных вождей были, по его же словам, наследственными64. Возможно, ритуал инаугурации царей-жрецов, являющийся частью каких-либо церемоний, в классическую эпоху претерпел изменения, трансформировавшись в обычай выборов, избираемых должностных лиц - а басилевс являлся, по мнению Л.Г. Моргана, таковым в это время.

Басилей по Ф. Энгельсу - уже однозначно наследуемая должность. Однако парадоксальным образом Ф. Энгельс здесь утверждает, что наследование власти внутри рода происходило благодаря народному избранию наследника. Еще более укрепляет Ф. Энгельса в его мнении аналогия, проводимая им между греческим басилеем и римским рексом, так как последний полагался им однозначно избираемым, утверждаемым и смещаемым народом65. Странным в этом предположении представляется то, что Ф. Энгельс должен был знать о прецедентах передачи власти рексов в роду Тарквиниев - даже если не располагал сведениями о династических связях всех римских царей. Значительную сакральную роль фигуры басилея/рекса ни Л.Г. Морган, ни Ф. Энгельс не отрицают, но при этом не принимают во внимание и того факта, что сакральная функция в варварских обществах выборным магистратом исполняться не может. Подобная функция, скорее, способна передаваться или непосредственно с кровью предка, или через не менее сакральный обряд инициации - впрочем, и объекты, и субъекты ее так или иначе приходились друг другу родственниками66.

К сходному выводу приходит - несколько иным путем - Ю.В. Андреев: «Гомеровские цари с их непомерным честолюбием, жаждой богатства и власти, обостренным чувством социальной дистанции... мало похожи на выборные магистраты»67. Таким образом, уже достаточно могущественные цари еще более усиливаются во времена войн и переселений, что делает их власть фактически единоличной68. Итак, чиновник на службе народа Л.Г. Моргана превратился в кланового вождя, стремящегося к власти любыми способами в борьбе с другими вождями, при этом совершенно не считаясь с мнением основной племенной массы.

Так или иначе, гомеровский период ознаменован значительным ограничением роли вождя, что отмечают Л.Г. Морган, Ф. Энгельс и их последователи. Но настолько ли сильно это ограничение, насколько это им кажется?

Скажем, Дж. Фрэзер одним из источников своей концепции царей-жрецов, сакрализованных правителей, избрал Спарту - и нашел там соответствующие примеры69. О первых шагах этого и подобных ему политических объединений мы можем судить в основном по гомеровским поэмам, которые менее всего дают повод подозревать их в пренебрежительном отношении к царям. Гомер откровенно презрительно отзывается о «черни». В то же время собравшиеся под Троей цари обладают множеством достоинств, первое из которых - благородство в исконном смысле. Параллельно, будучи, судя по Гомеру, прежде всего воинами, героями, они оставались и жрецами - Агамемнон совершает жертвоприношения богам как глава похода на протяжении всего повествования70.

Греческое общество гомеровской эпохи в истории Греции действительно можно сопоставить с Ирокезской лигой, если не обращать внимания на то обстоятельство, что обширные военные полномочия вождей первого ставят их значительно выше в иерархии власти военных вождей во второй. Это специфические черты этих двух моделей. Общее же в них то, что народное собрание/агора играло в обоих случаях в основном ритуальную роль. Тот краткий период, когда в Греции властные полномочия басилея, совета знати и народного собрания уравновесились, специфичен для Греции как промежуточная ступень между гомеровским полисом и полисом классическим. Поэтому о военной демократии в том смысле, который в нее вкладывали Л.Г. Морган, а особенно – Ф. Энгельс, говорить в данном случае не приходится. По словам Ю.В. Андреева, «приведенные факты показывают, что скрывающийся за этой моргановской формулой режим в действительности в основе своей представляет собой не что иное, как непрочную, нестабильную форму господства знати или пример аристократической республики»71.

Весьма сходную картину представляет собой кельтская Галлия. Бесспорно, что ранее кельтские царские институты были очень развиты, но ко времени римского проникновения рудиментарно сохранились лишь на периферии - в Ирландии и Галатии. Основная же территория управлялась политическими советами местной знати без малейших признаков народовластия в какой-либо форме - в постоянной борьбе против попыток отдельных предприимчивых аристократов установить единоличное правление72.

Представляется, что действительно наличествовала определенная характерная форма общественного устройства для так называемых «темных веков» - периода варварства, предшествующего складыванию государства. Это отмечают и Ю.В. Андреев73, и намного ранее – А.М. Хазанов в ходе дискуссии в конце 60-х - начале 70-х, посвященной этому вопросу74. Последний предлагает считать военную демократию одной из форм управления обществом, присущих эпохе межплеменных союзов, причем именно для тех из них, которые прошли длительную полосу походов, завоеваний - то есть, переселение75.

Хотелось бы подчеркнуть, что военная демократия не является универсальным образцом для высшей ступени варварства, как то утверждал Ф. Энгельс76. Скорее она должна рассматриваться как вариант трансформации вождества под влиянием переселения на оседлые племена. Но об этом можно говорить лишь с позиций современного историографического опыта. В первой половине ХХ века в марксистской медиевистике эта концепция являлась безусловно лидирующей в качестве модели власти в позднеродовом предгосударственном обществе, в особенности – в германских племенах. В 1948 А.И. Неусыхин характеризует военную демократию тацитовского периода как показатель зарождения социального неравенства: народное собрание еще существует в качестве пережитка родового быта, но рост влияния совета старейшин и вождя уже свидетельствует о возникновении социального и классового расслоения77.


1.1.2. Становление антропологического подхода в исследовании проблемы власти: Дж. Фрэзер, Л. Леви-Брюль, М. Блок. Концепция харизмы М. Вебера.

В ряду исследований Х1Х века, определивших развитие изучения проблемы власти в веке двадцатом, безусловно следует отметить «Золотую ветвь» Дж.Дж. Фрэзера, вышедшую на языке оригинала в 1890. «Золотая ветвь», как, возможно, никакой иной исторический, антропологический или этнографический труд того времени, показала значение фигуры правителя в частности и института власти в общем в первобытных племенных структурах. Зарубежная историческая мысль в полной мере использовала идеи, заложенные Дж.Дж. Фрэзером в этой работе. Этот процесс был долгим, поскольку концепция междисциплинарной интеграции была достаточно нова и непривычна ко времени выхода «Золотой ветви». В силу этого взгляды Дж.Дж. Фрэзера некоторое время оставались предметом интереса лишь профессиональных этнографов и антропологов. Ее значение для исторической науки проявилось в работе М. Блока, относящейся к 20-м годам, о которой речь будет идти ниже. Тем не менее, по этой причине можно считать это исследование Дж.Дж. Фрэзера столь же значительным, как и рассмотренные нами труды Л.Г. Моргана и Ф. Энгельса, именно в смысле зарождения новой научной традиции в рассмотрении проблемы власти.

В этом смысле «Золотая ветвь» представляет собою точку зрения, в методологическом плане очень далеко отстоящую, если не противоположную, теории военной демократии. Действительно, если последняя акцентирует внимание в основном на социально-экономических аспектах существования традиционных обществ, что приводило зачастую к значительной модернизации, то Фрэзер впервые чрезвычайно остро поставил проблему отличия человека первобытного от современного горожанина не только и не столько в смысле условий быта и производства, но и в смысле своеобразия ментальных установок.

Хотя Фрэзер не приводит в своей книге концептуальных обобщений, ограничиваясь просто упорядоченным набором фактических примеров, но уже с помощью этой упорядоченности подводит читателя к мысли об огромном, несравнимо большем, нежели сейчас, значении магического элемента в древних античных и первобытных обществах. Более того, если хотя бы просто просмотреть названия глав, то очень многие из них так или иначе связаны с сакральной ролью правителя78. Цари-жрецы, колдуны-правители, божественные правители - практически любой народ когда-либо в своем развитии проходил соответствующий этап. Так или иначе, позиции советской исторической науки и традиции, родоначальником которой выступил Дж.Дж. Фрэзер, в течение долгого времени оставались несовместимыми, если не противостоящими. В то же время на Западе научная преемственность сохранялась, и развитие этнографии подтолкнуло становление фактически самостоятельной дисциплины - или научной школы, в зависимости от точки зрения - исторической антропологии. Одним из ее основоположников по праву считается Л. Леви-Брюль.

Л. Леви-Брюль одним из первых выдвинул предположение о том, что первобытное мышление структурно отлично от современного, имеет свои особенности и характеристики, не позволяющие с уверенностью сопоставить две столь различные эпохи и переносить современные представления на людей прошлого. В своей работе «Сверхъестественное в первобытном мышлении» Л. Леви-Брюль вводит понятие пра-логической формы мышления, соседствующей и мирно уживающейся с рациональным логическим сознанием до сих пор, но на первоначальных этапах человеческой истории занимающей доминирующие позиции. Основной характеристикой этой формы мышления Л. Леви-Брюль называет мистическую составляющую, соответствующим образом окрашивающую восприятие мира79. Как мы видим, в сущности Л. Леви-Брюль уходит не столь уж далеко от Дж. Фрэзера, базируясь во многом на материале и выводах последнего, однако тот шаг, который им сделан, создает возможность для формирования новой методологии, нового принципа, нового взгляда на первобытное общество. В сущности, Л. Леви-Брюль даже отчасти предвосхищает послевоенный рывок исторической науки, приведший к оформлению семиотики: им уже предполагается, что пра-логическое мышление опосредует реальность глубоким пластом социоментальных значений (то есть, знаков, символов), наполненных мистическим, сакральным содержанием80.

Не меньшее значение для исторической науки имеет соотечественник Л. Леви-Брюля, Марк Блок, создатель глубокого подхода к истории, носителем которого стала школа Анналов. Наиболее заметным его трудом, посвященном проблеме власти, следует считать «Королей-чудотворцев», вышедших в 1924. «Короли-чудотворцы» стали книгой, во многом создавшей тот характерный исследовательский стиль школы Анналов, который принес ей лидерство в научной жизни Франции и широкую известность в мире. Имеется в виду несомненный энциклопедизм в охвате материала, глубокий анализ источников (причем в качестве последних привлекалось как можно больше данных всех отраслей знания) при широком использовании компаративистского метода, внимание к деталям и смелость и в то же время доказательность выводов.

Все перечисленные качества присущи М. Блоку как исследователю, и данному его труду в частности. Кроме того, следует отметить другую, также характерную, черту будущей школы Анналов, проявившуюся в «Королях-чудотворцах»: на основе отдельно взятого примера - в данном случае - обычая исцеления больных прикосновением десницы короля - строится значительно более глобальная, общая картина исторической эпохи или скорее - человека этой эпохи, его образа мышления, в конечном счете - того, что позднее вошло в научный оборот под названием «ментальность». Непредубежденность М. Блока в отношении источников аргументации своих выводов видна из весьма частых его апелляций к работам Дж. Фрэзера, до этого остававшихся достоянием в основном этнографов.

Синтез различных научных дисциплин и широкое использование сравнительного метода является, несомненно, одними из наиболее фундаментальных основ в процессе становления исторической антропологии; и если Л. Леви-Брюль сделал шаг к созданию этой дисциплины со стороны антропологии, то М. Блок совершил аналогичный встречный ход за историю как науку. Отметим, в чем он видит главное достижение Дж. Фрэзера: в установлении «связи между некоторыми древними представлениями о природе вещей и первыми политическими установлениями человечества - связи, о которой долгое время даже не подозревали»81.

Дополняя своей концепцией социально-экономический детерминизм, характерный для понимания власти Ф. Энгельсом, М. Блок говорит о необходимости учета человеческого фактора, элемента сознания, мышления и его особости, несхожести с современными представлениями о реальности. М. Блок развивает антропологический подход к этой проблеме, теперь уже действительно во вполне конкретном преломлении королевского ритуала. В отличие от своих предшественников, он концентрируется именно на политическом элементе мышления человека исторического, в полной мере используя в узко тематическом исследовании до этого достаточно общий теоретический базис этнографии. Более того, он развивает идею антропологического понимания институтов власти далее. В отличие от Л. Леви-Брюля М. Блок не ограничивается констатацией особости первобытного мышления как результата его иррациональности, а предполагает некий более сложный тип мыслительных процессов82, очевидно, соответствующий современному. Естественным образом он вынужден самим предметом своего исследования обратиться к варварским институтам и учреждениям, как наиболее архаическим в Европе. Таким образом, М. Блок поднимает проблемы власти и ее организации и специфики именно для того периода, который нас более всего интересует.

М. Блок убедительно показывает, что варварские королевства раннего средневековья являются прекрасным примером и источником для изучения сакральности королевской власти. В частности, эпизод из 7-й главы «Германии» Тацита - противопоставление знатности королей и доблести военных вождей, как доминирующих характеристик и критериев для этих двух институтов83 - М. Блоком трактуется следующим образом: он полагает, что избрание королей по принципу знатности следует «понимать в том смысле, что некоторые роды считались наделенными сакральным могуществом, передающимся по наследству»84. И далее приводит множество подтверждающих этот тезис примеров.

Развивая бесспорное утверждение об огромном значении наследственности, крови, генеалогического древа, он логически обосновывает следующее: собственно власть, военная удача и прочие признаки и функции правителя происходят, по мнению варваров, от некоего знамения, эманации трансцедентности, благословляющей определенный род. Следовательно, властная легитимность была присуща не только личности, как это в основном предполагалось советскими историками - в частности, А.И. Неусыхиным - но клану, а позднее - династии85.

Это, безусловно, стало также новым словом в исторической науке, поскольку М. Блок, применив с успехом этнографические данные и результаты к периоду раннего средневековья, создал почву для дальнейшего расширения подобных трактовок; кроме того, наличествует некоторая связь с Максом Вебером - я имею в виду введенное последним понятие харизмы. М. Блок еще не использует его, но фактически находит соответствующие признаки в варварском обществе – зависимость легитимности власти от божественной эманации, снисходящей, по мнению людей, на правителя. Таким образом, уже в дебютной монографии ученого можно найти основные методологические приемы и выводы, которые использовались в послевоенный период развития как зарубежной, так и отечественной науки.

Следует остановиться подробнее на концепции харизмы М. Вебера, поскольку она также имела значительный резонанс в ходе становления методологии исследования проблемы власти. Под харизмой М. Вебер подразумевает качество личности, благодаря которому она является одаренной сверхъестественными силами и свойствами, другим недоступными86. Собственно, М. Вебер считает, что харизма представляет собой производную от божественной благодати, нисходящей на правителя – а в центре данной концепции стоит именно фигура правителя. Он отмечает, что в силу этой особенности харизматический авторитет постоянно нуждается в доказательствах в виде успешности правителя или иных проявлений благосклонности небес, принятых в данной культуре. В сущности, как будет подробнее описано ниже, харизма в понимании М. Вебера практически синонимична китайскому «дэ» или полинезийской «мане», тем более, что в качестве наиболее очевидного примера харизматичного господства он приводит китайского императора87. Поэтому, несмотря на то, что М. Вебер подчеркивает «внеобыденность», неординарность харизматического правления, противопоставляя его по этому критерию другим типам лидерства – рациональному и традиционному88, харизма в его трактовке представляется органичной частью властных институтов средневековья. Опять же, исследователь подчеркивает сугубо личностный характер харизмы, в то же время ведя речь о харизме наследственной и должностной. Такая кажущаяся противоречивость объясняется тем, что харизма как таковая, в идеально-типическом виде, существует, по словам М. Вебера, только в момент образования, снисхождения небесной благодати на определенного человека. Тем не менее, харизматические черты могут сохраняться в силу традиции или закона как неотъемлемое свойство власти89.

М. Вебер отнюдь не был противником социально-экономического детерминизма в целом и исторического материализма в частности. Как убедительно показывает это А.И. Неусыхин в своей статье, М. Вебер положительно относился к поиску социально-экономических предпосылок исторических явлений. Он стремился наполнить эти сухие схемы конкретным историческим содержанием, установить взаимозависимость исторического сознания и социально-экономических процессов. И в концепции харизмы А.И. Неусыхин усматривает такую попытку, ибо харизматический лидер в своей экстраординарности выступает в качестве носителя новых, революционных общественных идей в борьбе с отживающей повседневной традицией, то есть выразителем прогрессивной социальной борьбы90. Впрочем, сам М. Вебер говорил, что в отношении харизмы совершенно не важна ее объективная оценка со стороны, а значение имеет лишь субъективное восприятие человека исторического91. В современных отечественных исследованиях концепция харизмы занимает значительное место, во многом определяющее взгляд ученых на тот или иной исторический персонаж92.


1.2. ^ Проблема власти в работах отечественных медиевистов 1-й половины ХХ века.

В отечественной науке Х1Х века проблема власти в период средневековья рассматривалась в основном на древнерусском материале. Несколько слов о концепциях, существовавших в то время, сказаны во введении к данной работе. Однако в целом следует отметить, что все теории власти в Древней Руси, сформулированные С.М. Соловьевым, В.О. Ключевским, В.И. Сергеевичем, А.Е. Пресняковым, акцентировали роль права в становлении властных институтов. Примерно в этом же ключе работали отечественные медиевисты того времени – П.Г. Виноградов и М.М. Ковалевский – в их анализе варварских королевств доминирующее место занимает вопрос соотношения римского и германского наследия, и решается он однозначно в пользу первого именно в результате сосредоточения внимания исследователей на правовом аспекте. Подобный подход нельзя отнести к какой-либо из обозначенных выше тенденций в изучении проблемы власти, наметившихся к концу Х1Х веке в зарубежной историографии, однако он дает возможность исследователю проявить себя в любой из этих тенденций. Анализ права может служить вспомогательным инструментом при решении проблем социально-экономических отношений (как у А.И. Неусыхина), но с другой стороны и при исследовании культурно-антропологических и ментальных аспектов власти (как у А.Я. Гуревича). К началу ХХ века эти тенденции распространяются и на отечественную историческую науку. В первую очередь это, конечно, социально-экономический подход, нашедший свое отражение в медиевистике того времени в работах Д.М. Петрушевского.


2.1. ^ Концепция власти в раннее средневековье Д.М. Петрушевского.

Рассмотрим взгляды Д.М. Петрушевского более конкретно. Следует отметить, что со временем они трансформировались, некоторые тезисы выходили на первый план, от других Д.М. Петрушевский отказывался. Эволюция методологических взглядов Д.М. Петрушевского в этом смысле рассмотрена Б.Г. Могильницким93. Нельзя говорить о том, что Д.М. Петрушевский во всех своих работах оставался последовательным сторонником марксистского подхода к историческому процессу. Однако этот подход играл большую роль в формировании его концепции раннего средневековья, как в ранних, так и в поздних исследованиях.

В ранних работах «Очерки из истории английского государства и общества в средние века» (1907) и «Очерки из истории средневекового общества и государства» (1917) Д.М. Петрушевским констатируется существование знати - principes - богатого, могущественного и влиятельного социального слоя, из среды которого происходили старейшины и вожди94. Исследователь следует в определении природы их власти тезисам Ф. Энгельса. Он основывается на положении о неотчужденности власти от общества в родо-племенной период. Д.М. Петрушевский полагал, что это сближение частной и публичной власти происходило на основе силы и богатства – т. е., на экономической основе95. Основной характеристикой древнегерманского аристократа для Д.М. Петрушевского является его богатство. Это логически проистекает из тезиса о том, что принцепс сохранял свою власть и влияние благодаря зависимым служилым воинам. Проще говоря, власть - это военная сила. Чтобы набирать и содержать дружину, необходим значительный объем средств и земля, которую обрабатывает подчиненный социальный страт - рабы96. Таким образом, для Д.М. Петрушевского германский принцепс - военный вождь и крупный землевладелец, что и является основой его значения в племени. Главенствующая роль в понимании природы власти в предгосударственный период отводится Д.М. Петрушевским социально-экономическим обстоятельствам, он следует положениям предложенного Ф. Энгельсом подхода, т.е. социально-экономического редукционизма.

Тем не менее, исследователь обращает внимание на сакральную роль варварского короля, упоминая среди других его функций жреческую в качестве представителя племени перед богами97. Однако эта мысль не получает развития, а в таком виде она не является для отечественной историографии новым явлением – ее высказывал и М.М. Ковалевский98.

Вслед за Тацитом значительную роль в управлении германским племенем Д.М. Петрушевский отводит народному собранию99, в чем также следует Л.Г. Моргану и Ф. Энгельсу. Однако образование варварских королевств, по мнению Д.М. Петрушевского, кардинальным образом меняет ситуацию. В результате борьбы с Римом и территориального расширения области, подконтрольной племени, возникает королевская власть100. «Король становится бесконтрольным властителем,.. назначающим и смещающим всех лиц, наделенных властью... Все это присуще всем германским племенам на территории империи, и имеет один источник - естественную эволюцию чисто германских институтов в результате роста населения, расширения территории государства и частых войн»101. В варварских королевствах, по мнению Д.М. Петрушевского, существует два социальных слоя: служилые королевские чиновники (дружинники) и рядовые свободные, постепенно превращающиеся в подданных.

В отношении же англо-саксонских королевств, лежащих в стороне от магистрального развития Европы, Д.М. Петрушевский утверждает, что местные политические учреждения продолжали оставаться по существу независимыми от королевской власти, а уитенагемот, включая в свой состав родовую знать, существовал на равных правах с королем, а в отдельных случаях имел даже больше полномочий102. Такие институты, как уитенагемот и фолькмут, он полагает учреждениями «народными» и фактически независимыми от королевской власти103, то есть, рисует картину отчужденности и даже неестественности власти короля для раннесредневековых англо-саксов.

Таким образом, Д.М. Петрушевский, рассматривая историческую динамику трансформации родо-племенного строя в эпоху Великого переселения народов, изменяет и методологический подход к трактовке формирующихся властных отношений. Власть варварского короля для него основывается не на социально-экономических параметрах, но на конкретно-исторических обстоятельствах политического характера, связанных с эволюцией германских институтов в условиях военного противостояния с Римской империей. В этом смысле он поддерживает точку зрения сторонников значения германского права в развитии европейских государств.

Итак, Д.М. Петрушевский полагает, что варварское общество способно само управлять собою, король же является необходимым злом, выдвинувшимся благодаря войне; однако постепенно эта форма становится гарантом общественного права и мира104. В силу такой нерасчлененности полномочий, неясности самой природы власти и ее носителей Д.М. Петрушевский остерегается называть англо-саксонские королевства государствами105. Это ставит проблему классовости варварских королевств и, соответственно, применимости к ним экономических критериев классового общества. В решении проблемы природы власти раннефеодального правителя Д.М. Петрушевский основывается на ином методологическом подходе.

Д.М. Петрушевский определенно утверждает, что в системе королевской власти огромную роль играл личный элемент, что отличало ее от институтов родо-племенной эпохи106. Он противопоставляет функции короля как главы государства и как наследственного правителя-сеньора. Специфика феодального короля в том, что он является более сеньором, нежели главой государства. Это и есть смысл личного элемента во власти варварского короля. Такой правитель, отчужденный от государства, владеет им на основе права частной собственности - Д.М. Петрушевский полагает, что королевская власть трактовалась и понималась в те времена в терминах частного права107. Власть, таким образом, предполагается такой же частной собственностью, и поэтому ее можно делить между сыновьями и делегировать служилым чиновникам. Д.М. Петрушевский в этом отношении довольно далек от социально-экономического редукционизма, склоняясь к русской историографической традиции теории права. Генезис новых, феодальных, отношений рассматривается им как закономерный результат правового синтеза властных институтов, свойственных родоплеменной эпохе - «народного права и народных учреждений»108 - и специфически организованной власти варварского короля109.

Разнородность методологических традиций, на которые ориентируется Д.М. Петрушевский, видимо, объясняет некоторую противоречивость его собственных взглядов. Усматривая в марксистском социально-экономическом подходе опасность редукционизма, он пытается расширить его рамки. В частности, известно, что он был знаком с исследованиями А. Допша и М. Вебера. Во введении к изданию М. Вебера на русском языке Д.М. Петрушевский положительно отзывается о его трудах, а самого М. Вебера характеризует как колоссальную и исключительно одаренную научную личность110. Как уже отмечалось, М. Вебер сам уделял значительное внимание роли социально-экономических факторов в историческом процессе и отнюдь не ставил собственные взгляды в противовес марксистской философии истории. Однако веберианский подход к проблеме власти значительно отличался от концепции военной демократии и редукционизма в целом.

В монографии Д.М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы» (1928) отразились изменения, произошедшие в методологических взглядах ученого к концу 20-х. Основное положение данной работы заключалось в следующем: общественный строй германцев эпохи Цезаря с присущей ему первобытной военной демократией является результатом сознательных усилий правящего слоя племен в условиях переселения - как критических для жизни общества. Отсюда напрашивается вывод о примате знати, аристократии в политической и духовной жизни германцев. Знатность, богатство, социальное положение приобретаются благодаря военным успехам, и именно их в конечном счете следует рассматривать как основу любой власти в варварском обществе111. Развитие этого тезиса просматривается в работах А.И. Неусыхина, ученика Д.М. Петрушевского.

Предположение Д.М. Петрушевского является логическим выводом из того, что за полтораста лет, прошедших между Цезарем и Тацитом, общественный строй не мог столь серьезно измениться; отношения, зафиксированные Цезарем, не имели сколько-нибудь длительной исторической перспективы; германцы же в этот период уже были социально дифференцированы и знали частную собственность на землю112. Д.М. Петрушевский теперь, так же, как и в феодальном обществе, видит в варварских институтах признаки капиталистического строя. В этих рамках военная демократия представляется историческим курьезом, вызванным исключительными обстоятельствами. Этот тезис идет вразрез с точкой зрения Ф. Энгельса по поводу основ власти в период первобытно-общинного строя.

Е.А. Косминский весьма скептически оценивает эту точку зрения, замечая, что нет никаких сведений, позволяющих утверждать существование классов во времена Цезаря у германцев113, а ведь именно это имеет в виду Д.М. Петрушевский. Однако Е.А. Косминский, в то же время, не считает этот вопрос принципиальным для марксизма в целом. А.И. Неусыхин, напротив, полагает, что такие сведения есть, и совершенно недвусмысленные. Он защищает взгляды Д.М. Петрушевского от обвинений в немарксизме, упирая на то, что в основе социальных отношений Д.М. Петрушевский всегда видел экономические причины. Тем не менее, марксистская критика этих взглядов достаточно обоснованна. П.И. Кушнер, соглашаясь с Е.А. Косминским в сомнительности существования частной собственности в большесемейной германской общине, указывает на то, что для Д.М. Петрушевского частная собственность и капитализм становятся вечными понятиями, сопутствующими всей человеческой истории. С этой точки зрения политика зависит не от неизменной экономики, а от случайного стечения обстоятельств. Это методологически обосновывает социально-экономическую статику, в то время как исторический материализм рассматривает общество в динамике114.

Таким образом, можно заключить, что во взглядах Д.М. Петрушевского на становление институтов власти в раннее средневековье нашли отражение несколько методологических традиций. Тем не менее, очевидно предпочтение, которое он отдавал социально-экономическому подходу, который впоследствии становится лидирующим для советских ученых – хотя первоначально сам Д.М. Петрушевский отмечал его редукционизм как недостаток. Работы Д.М. Петрушевского, развивая методологию исследования проблемы власти в раннее средневековье на базе социально-экономического редукционизма, следуют и традиции правового подхода русских ученых. Вслед же за М. Вебером Д.М. Петрушевский полагал, что бюрократия является главным бичом общества и причиной его глобального кризиса115; но речь при этом не велась о варварских королевствах. Возможно, потому, что «варварские королевства он рассматривал как мимолетный этап в процессе перехода европейских народов к элементарным общественным и политическим формам»116.


1.2.2. Концепция власти в раннее средневековье А.И. Неусыхина.

Конец 20-х годов ознаменовался появлением ряда трудов А.И. Неусыхина. Их тематика естественно вытекала из того обстоятельства, что его научным руководителем и наставником был Д.М. Петрушевский. Очевидна заостренность внимания учителя и ученика на одних и тех же проблемах. Заметно влияние не только в разрабатываемой проблематике, но и во многих выводах, к которым они оба приходили в своих работах.

В статьях, предварявших издание крупной монографии, посвященной древним германцам117, прослеживается путь выработки А.И. Неусыхиным концепции формирования властных отношений в среде варварских племен. Исходным пунктом являлся тезис Д.М. Петрушевского о ведущей роли войны в этом процессе. А.И. Неусыхин развивает этот тезис на основе экономической аргументации. Он полагает основной причиной того, что война приобрела такое гипертрофированное значение для германского общества, аграрную перенаселенность земель соответствующих племен, вынуждающую к поискам новых территорий118. Это свидетельствует о работе А.И. Неусыхина в традиции социально-экономического подхода.

А.И. Неусыхин присоединяется к мнению Д.М. Петрушевского об искусственности общественных отношений германцев, изображенных Цезарем, однако предлагает свой взгляд на соотношение социальных институтов варварского общества. Двоевластие, которое констатировал Тацит, объясняется А.И. Неусыхиным следующим образом: институт народного собрания представляет собой инструмент мирного времени, в противном случае быстро трансформирующийся в простую военную сходку119. Итак, знать сохраняла свою власть и более того - монополизировала ее - лишь постольку, поскольку народ находился в перманентном состоянии войны120. В этом направлении А.И. Неусыхин углубляет и поясняет тезисы Д.М. Петрушевского, делая их более обобщенными и аргументированными.

Таким образом, А.И. Неусыхин постулирует существование двух фактически независимых властных систем - соответственно, для мирного и для военного времени. В условиях первого общественная жизнь характеризуется доминированием народных учреждений - народного собрания; но иногда персонифицируется в одном или нескольких властителях121; в военное - чрезвычайной ролью военной знати, практически оттесняющей все другие социальные слои от управления. В то же время эти другие слои (подразумеваются так называемые «рядовые свободные» и сервы) выступали стороной совершенно пассивной в политическом отношении122. Этим тезисом А.И. Неусыхин устраняет применимость классовых дефиниций к варварскому обществу, за что подвергался критике Д.М. Петрушевский, в то же время сохраняя сущность его выводов в неприкосновенности. В целом, это представляется дальнейшей разработкой марксистской методологии в применении к ранним средним векам.

В связи со значением войны в жизни племен, на чем основывался А.И. Неусыхин, принципиально важной становится проблема происхождения знати. А.И. Неусыхин считает нобилитет не полностью сформировавшимся социальным стратом со своими корпоративными интересами и определенным местом в общественной жизни племени, но наиболее возвысившимися в результате военной удачи рядовыми членами племени123. В сущности, А.И. Неусыхин ставит здесь проблему соотношения военной удачи, успешности и завоевываемого с ее помощью не только материального благополучия, но и идеологического капитала - авторитета. Таким образом, он обосновывает социальную дифференциацию не только хозяйственными, но и внеэкономическими причинами. «Военная репутация предков играла столь же значительную роль в жизни привилегированного германского воина, как и его личная доблесть... Унаследованная популярность предков - нисколько не менее, чем личная доблесть - являлась одним из составных элементов, из которых слагалась знатность»124. Это замечание А.И. Неусыхина свидетельствует о рассмотрении им кровно-родственного клана не только как хозяйственной и военной единицы, но и как идеологического агента.

Утверждая абсолютный примат аристократии в общественной жизни германцев - политической, социальной, экономической, идеологической - ученый тут же оговаривает и открытость этого слоя, делая таким образом власть столь же неотчужденной от народа, сколь это трактовалось им в отношении народного собрания125. Однако уже в 1 в. н.э. он отмечает признаки кристаллизации знати как самостоятельной социальной группы126. При этом А.И. Неусыхин подчеркивает, что выдвигает предположения лишь относительно германцев Тацита, то есть, рассматривает совершенно конкретный эпизод истории, не дающий, по его словам, повода к обобщениям127. Он не отрицает, что до этой эпохи германцы также могли иметь социальную дифференциацию, но это вне его компетенции как историка за отсутствием необходимых сведений128. А.И. Неусыхин в этом направлении следовал проблематике, заданной Д.М. Петрушевским, подчеркивая ее границы во избежание ложных толкований.

Тем не менее, критика была. Появилась полемическая статья А.Д. Удальцова, в которой он приводит аргументы, опровергающие точку зрения А.И. Неусыхина. А.Д. Удальцов утверждает, что родовой строй варварских племен естественным образом обусловливал существование в них именно родовой аристократии, из среды каковой и избирались вожди. «Только слепой может утверждать, что у нас нет никаких данных в пользу такого понимания быта древних германцев [имеется в виду родовой строй]»129; «что здесь дело идет о знатном происхождении, а не о военной доблести, которая, как думает А.И. Неусыхин в своей работе о древних германцах, якобы придает германцам nobilitatem – об этом Тацит говорит совершенно ясно»130. С этой точки зрения в общую картину перестает вписываться народное собрание: А.Д. Удальцов отмечает неэффективность его созыва и этим объясняет свое утверждение о том, что в сущности, если говорить о каком-то общем для всего племени организационном институте, то это скорее совет старейшин - представителей родовой аристократии. Для А.Д. Удальцова варварское племя эпохи Тацита существовало в качестве аморфного объединения сотен родовых групп-пагов; семьи, возглавляющие эти паги - на основе, скорее, патриархальных, нежели территориальных отношений - и являлись аристократией131. Однако эта точка зрения еще менее соответствовала концепции военной демократии Ф. Энгельса, чем взгляды А.И. Неусыхина. Поэтому А.Д. Удальцов отмечает, что в тацитовский период строй, который Ф. Энгельс назвал военной демократией, только зарождается132.

Таким образом, в русле единого социально-экономического подхода советской историографии проблема предгосударственного политического строя германцев находила различные решения, не совпадающие со взглядами Ф. Энгельса.

В связи с развитием властных институтов германского общества принципиальным вопросом становится формирование института королевской власти. При избрании короля Тацит называет доминирующим показателем знатность, при избрании же вождя - доблесть. А.И. Неусыхин объясняет это тем, что в данном случае противопоставляются не различные характеристики типов власти, а именно типы власти - то есть, традиционность короля исключительности вождя133
  1   2   3   4   5   6   7   8   9



Схожі:




База даних захищена авторським правом ©lib.exdat.com
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації