Поиск по базе сайта:
Запорожский государственный университет icon

Запорожский государственный университет




НазваЗапорожский государственный университет
Сторінка12/13
Дата конвертації03.03.2013
Розмір2.27 Mb.
ТипДокументи
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

^ О ПАМЯТНИКАХ СУДОХОДСТВА НА НИЖНЕМ ДНЕПРЕ В СКИФСКОЕ ВРЕМЯ


Г. И. ШАПОВАЛОВ


Плавание греческих судов по Черному и Азовскому морям, Днепру и другим рекам ^ Скифии не могло не оказать огромного влияния на судоходство у скифов, в особенности у живших на берегах нижнего Днепра, на их образ жизни и мировоззрения. Как свидетельствует ряд древних авторов, скифы, научившись у эллинов управлять судами, а затем и строить их, начали заниматься пиратством на Черном море (1, ее. 34, 170). Несомненный интерес для рассматриваемого вопроса представляет известие Геродота об изобретении эллинизированным скифом Анахарсисом двурогого железного якоря и о его плавании по Черному и Средиземному морям (2, с. 206). Прямое отношение к изучению судоходства на нижнем Днепре в скифское время, имеет поклонение скифов морскому богу Посейдону (Фагимасаду) и речному богу Борисфену (3, с. 50).

Многие исследователи Каменского городища IV—II вв. до н. э. обращали внимание на специальные портовые сооружения его гавани — Каменного Затона. В первой половине XIX в. здесь, на самом берегу реки, была открыта площадка, выложенная из тесаных камней. Ее размеры составляли 32,4X13 м. Предположение о том, что гавань Каменный Затон является древним искусственным сооружением высказал Л. Падалка (4, с. 103). Он же записал сообщение местных жителей о древней каменной плотине на территории городища. Д. Сердюкову удалось обнаружить под водой насыпь из камня высотой до 3 м. Б. Граков предполагал, что это остатки древнего мола (5, с. 46).

В связи с изложенным, особый интерес представляют находки якорных камней скифского времени на нижнем Днепре. В коллекции Херсонского областного краеведческого музея хранится три таких камня. Один из них (рис. 1.1) найден при раскопках скифского поселения IV—III вв. до н. э. в урочище Глубокая Пристань у с. Софиевка, Белозерского района, Херсонской области в 1950 году (Ратнер И. Д.). Якорный камень из Глубокой Пристали изготовлен из песчаника. Его размеры 31X26X18 см. В средней части камня, по окружности вытесан паз для веревки. Глубина паза 2 см при ширине 1,5—3 см.

Два якорных камня из известняка найдены при раскопках жилого помещения на скифском поселении IV—III вв. до н. э. у с. Станислав, Белозерского района, Херсонской области в 1979 году (Абикулова М. О.). Камни найдены сложенными один на другом. Рядом были найдены амфоры фасоса и Херсонеса с клеймами.

Нижним лежал якорный камень (рис. 1.2) прямоугольной формы размером 38X27X19 см. В центральной части он имеет паз по окружности. Глубина паза 1,5см, ширина 3—4 см. Сверху лежал плоский камень (рис. 1.3) неправильной формы размером 47X30X14 см. Он имеет боковые углубления для привязывания веревки, что позволяет видеть в нем также якорный камень. Якорные камни подобные найденным в Херсонской области появляются в бассейне Средиземного моря в эпоху бронзы (6, с. 524). На нижнем Днепре этот тип якорей прослеживается пока только на памятниках скифского времени.

В 1986 году экспедиция подводных археологических работ Запорожского областного краеведческого музея (Шаповалов Г. И.) нашла на дне Днепра у острова Хортица каменный шток (рис. 1.4). Он изготовлен из гранита и имеет удлиненную прямоугольную форму. Длина штока 53 см, вес 17,5 кг. В сечении находка также имеет прямоугольную форму. Между его концами и центром имеются небольшие углубления, для привязывания к деревянным деталям якоря-веретену с рогами, возможно составным (см. реконструкцию рис. 1.7). Мы склонны датировать эту находку IV—II вв. до н. э. и связываем ее с влиянием античного судоходства на его развитие на нижнем Днепре в скифское время.




Рис.1


В 1978 году в Днепре у Хортицы была найдена деревянная деталь деревянно-каменного якоря (рис. 1.6). Она изготовлена из изогнутой ветви дуба и представляет собой дугу, рога которой отогнуты кверху под углом 30°: Расстояние между концами рогов 57 см. В самой нижней части деталь имеет ширину 9 см, а толщину 5 см. Толщина рогов на концах 3 см. На концах рогов устроены сквозные отверстия овальной формы 4X2,7 и 4X2,3 см. С наружной стороны детали между отверстиями имеется углубление до 3,5 см в центральной его части. В нее укладывалась веревка, которой соединялись описанная деталь с якорным камнем (см. реконструкцию рис. 1.5). Якоря подобной конструкции датируются последними веками до нашей эры


и этнографически прослеживаются до XVIII в. (7, с. 9). Радиоуглеродный анализ древесины детали якоря, найденной у острова Хортица, дал дату I—II вв. до н. э.

Якорные камни с поселений IV—III вв. до н. э. из коллекции Херсонского областного краеведческого музея, каменный шток IV—II вв. до н. э. и деревянная деталь якоря I—II вв. н. э., поднятая у острова Хортица, материально подтверждают догадки о наличии небольших речных челнов, используемых для рыболовства и транспортировки грузов по реке у жителей поселений на берегах Днепра в IV в. до н. э. И в. н. э. Накопление информации о подобных памятниках со временем даст возможность составить достаточно полное представление о развитии судоходства на нижнем Днепре в скифское время.


ЛИТЕРАТУРА


1. Б. Г. Петере. Морское дело в античных государствах Северного Причерноморья. М., Наука. 1982.

2. Геродот. История. Л., Наука. 1972.

^ 3. С. С. Бессонова. Религиозные представления скифов. Наукова думка. 1983.

4. Л. Падалка. Остатки старины на Нижнем Днепре. Археологическая летопись Южной России. К., 1903, № 2 (с. 103).

5. Б. Н. Граков. Каменское городище на Днепре. МИА, 1954, № 36.

6. Л. Н. Скрягин. Книга о якорях. М., Транспорт, 1973.


^ ЧЕРНЫЕ КЛОБУКИ

В ПОДНЕСТРОВЬЕ И ПОБУЖЬЕ


А. О. ДОБРОЛЮБСКИЙ


В 1924 г. Археологическое отделение научно-исследовательского института археологии и искусствоведения поручило В. А. Гордцову, автору одной из первых классификаций погребальных обрядов средневековых кочевников, «разобрать вопрос о культуре печенегов, торкоз и половцев». Через 10 лет эмигрантский историк Д. А. Расовский сетовал, что эти источники «все еще находятся на таком неудовлетворительном уровне классификации, что пользоваться ими приходится с необычайной, крайней осторожностью» (1, с. 247). Прошло около полувека, однако «все еще не выработаны достоверные критерии, позволяющие вне всяких сомнений дифференцировать погребения печенегов от погребений торков или половцев, погребения этих последних от погребений монголов-татар (2, с. 108).

Эти высказывания регистрируют этапы разработки вопроса, хотя и не учитывают многолетних усилий исследователей по созданию адекватной этнически классификации кочевнических древностей (3. с. 15—22). Между тем, классификация и типология этих древностей разработана и общепринята по основным параметрам. Лишь детали обрядов вызывают различные толкования.

Такие детали важны для конкретной интерпретации погребений кочевников в Северо-Западном Причерноморье. Ранее мы стремились показать, что распределение кочевнических памятников XIII—XIV вв. в этом регионе лишь по типам обряда при отсутствии датирующих вещей затруднительно в культурно-атрибутивном отношении. Однако, по составу инвентаря эти погребения, независимо от типов обрядов, оказываются достаточно сопоставимыми для того, чтобы судить о наличии едва ли не единого этнокультурного массива (3, с. 23—31, 126—131). Из этого вывода мы исходим в дальнейших рассуждениях. Поэтому выделение индивидуальных вариантов


обряда становится продуктивным для рассмотрения деталей культурно-генетического процесса в среде кочевников.

Индивидуальные черты обряда или инвентаря часто служат основаниями для нахождения археологических культур. С накоплением материала становится ясным, что выделения по одному признаку — это не более, чем предварительные рабочие понятия, которые впоследствии оказываются частными случаями некоего общего культурно-типологического контекста. На первых порах классификационных процедур исследователю не всегда: ясен обилий смысл материала. В нашем случае 'не исключением является как бы исчерпанная дискуссия о принадлежности полных остовов лошадей печенегам или половцам, об ориентировках скелетов; стремление разбить материал на «рубрики» - печенежские, торческие, половецкие, татарские; выделение торков по удипам без перегиба, по «усложенно-печенежскому» обряду (5). Особенно сложна интерпретация типологически сложных памятников или их комплексов.

Открытие новых погребений средневековых кочевников XIII—XIV вв. в Северо-Западном Причерноморье дает и новые основания для рассмотрения здесь их этнического состава. В массе памятников, чрезвычайно сходных типологически и известных во всей зоне восточноевропейских степей, в Северо-Западном Причерноморье выделяются захоронения, индивидуальные по обряду. Они трактуются исследователями по-разному — как этнически, так и хронологически.

Общее впечатление о сравнительно пестром, но зтногенетически сходном составе кочевников в золотоордынское время (6) усиливается при выделении особой группы памятников-погребений человека с отдельной ямой для коня в районе Тирасполя и в Каменском могильнике (г. Каменка Молдавской ССР). Эти захоронения давно обратили на себя внимание (7; 5). Г. А. Федоров-Давыдов выделил 4 типа (БХХI— БХХIV), встречающиеся в южнорусских степях, где погребенные уложены на спине, головами на запад. Могилы бывают с уступами, подбоями, костяки коней лежат головами как к западу, так и к востоку. Такие единичные памятники появляются в XII в. на Северном Кавказе и в Поднестровье; в XIII—XIV вв. они отмечены в Поволжье, но концентрируются в Поднестровье и прилегающих районах (8, с. 147, 161). Всего их: в Каменском могильнике — 6 захоронений, у Тирасполя — 7, в Буджаке — 1 (9), на Березанском лимане — 1 (10). Этот обычай в Северо-Западном Причерноморье в золотоордынское время становится локальным признаком. Здесь Г. А. Федоров-Давыдов помещает центр «лукоморских» половцев и, сопоставляя карты погребений XII в. с летописными сведениями о походах русских князей, находит археологические указания на концентрацию половецких кочевий. В золотоордынское время в этом районе сохраняются половецкие погребения, в том числе и отдельной ямой для коня.

Другая группа — парные захоронения. Учтено 6 таких памятников от Волги до Днестра (8, с. 131). В Северо-Западном Причерноморье одно такое захоронение было раскопано в 1899 г. у с. Суклея на Тираспольщине (3, с. 92), другое — в начале 70-х гг. у с. Селиште на р. Реут (11, с. 142—147). Третье было обнаружено в 1985 г. Буго-Днестровской экспедицией ИА АН УССР у с. Гольма Балтского р-на Одесской области. По набору инвентаря эти памятники также связаны с XIII—XIV вв.

Все три упомянутые захоронения разнотипны с точки зрения имеющейся типологии, основанной на ориентировке костяков. По инвентарю они сопоставимы с погребениями с отдельными ямами для коня того же хронологического диапазона (3, с. 124—131). Поиски аналогий в инвентаре неизбежно приводят к сравнению с ближайшими территориально исследованными массивами памятников — Каменский могильник на Днестре и Поросье.

Публикуя и трактуя материалы Каменского могильника, С. А. Плетнева приходит к заключению, что он оставлен сравнительно однородной группой кочевников в конце XII в. — ветвью «диких» половцев, кочевавших близ южных границ Галицкого княжества (5, с. 27—28). Однако, в могильнике смешано несколько погребальных обычаев: из 16 погребений 6 характеризуются западной ориентировкой костяка человека, сопровождаемого уложением в могилу лошади полной тушей, также черепом к западу. Другие 7 — захоронения человека головой на восток, не сопровождаемые уложением коня. В инвентаре этих могил имеются лишь предметы конской сбруи — удила, кольца, стремена и пр. (5, с. 14).

Рис. 1. Карта. Северо-Западное Причерноморье во второй половине XIII — начале XIV веков.

1 — Каменский могильник.

2 — Тираспольские курганы.



границы Золотой Орды при Ногае (по В. Л. Егорову);

границы Золотой Орды в начале правления Узбека (по Н. Д. Руссееу);

военный и торговый путь в южной части Буго-Днестровского междуречья;

переправа у Бендер; — погребения с отдельной ямой для коня.

парные погребения;

другие «черноклобуцкие» погребения;

направление перекочевки «черных клобуков».





В датировке и атрибуции Каменского могильника мнения исследователей несколько разошлись. Г. А. Федоров-Давыдов, прямо не отрицая принадлежности могильника половцам, датирует две его могилы домонгольским временем, а шесть — золотоордынским (8, с. 146, 154, 262) на основании вещевых датировок. К золотоордынской группе мы откосим могилы как с западной, так и с восточной ориентировками костяков. От датировки остальных комплексов могильника автор воздерживается.

Соглашаясь с тем, что некоторые комплексы у Каменки можно отнести к после-монгольскому периоду по вещевым датировкам, С. А. Плетнева прибавляет к ним еще два погребения — курганы 432 и 437 на основании находок в них зеркал без орнамента (5, с. 19). Однако, она не объясняет, как захоронения ордынского времени могли быть оставлены половцами еще в XII в.

Для решения этих вопросов кажется продуктивным сравнение Каменского могильника не только с материалами Поросья, но и Северо-Западного Причерноморья. Типологический облик инвентаря здешних погребений XIII—XIV вв. чрезвычайно сходен во всех случаях. Особенно им близка тираспольская группа памятников, в том числе и по типам обрядов. Но если датировка многих поросских древностей, равно как и захоронений Каменского могильника, вызывает разногласия в пределах XII—XIV вв., то отнесение аналогичных им тираспольских погребальных комплексов, датированных джучидскими монетами, к XIV в. бесспорно (7, с. 104—111).

Сходство инвентаря и обряда Поросья и Поднестровья в золотоордынское время уже отмечено. Г. А. Федоров-Давыдов обратил внимание, что в этот период количество кочевников в Поднестровье увеличивается наряду с уменьшением их в По-росье. Это объясняется переселением части «черных клобуков» (8, с. 153). Но<вые археологические данные это подтверждают — прослежено перемещение этих кочевников в золотоордынское время на юг, почти до низовий Дуная (12). К ордынскому времени относятся и все известные здесь парные погребения — Суклея, Селиште, Гольма.

Итак, парный обряд погребения возникает в кочевой среде Причерноморья лишь в золотоордынское время. Очевидно, в его появлении отразилась тенденция к образованию смешанных типов за счет переселения различных по своему этническому составу масс кочевников, их постоянному смешению между собой. Такие процессы характерны для запада степного Причерноморья еще в XII в (13), но наиболее благоприятная обстановка для такого рода смешений возникает во второй половине XIII—XIV вв (6).

Определяя возможное этнокультурное происхождение парных погребений и погребений с отдельной ямой для коня, обратимся к известиям об истории кочевников в Поднестровье и Побужье в XII—XIII вв. Эта задача возвращает нас к Каменскому могильнику. Считая его половецким, С. А. Плетнева пытается разобраться, какие именно половцы могли здесь кочевать в XII—начале XIII вв. По ее мнению, могильник указывает на существование постоянного кочевья, которое могло принадлежать дружественно настроенной к Галицкому княжеству половецкой орде, находившейся в близости от его южных границ. В Ипатьевской летописи имеется сообщение о «диких» половцах, участвовавших в западных походах киевского князя — на Галич в 1146 г., на земли Ивана Берладника в 1159 г., с Галицким князем на Киев в 1162 г. (5, с. 27). Можно видеть, что политическая ориентация этих кочевников менялась довольно быстро. В какой-то мере их поведение было обусловлено местами кочевания — степной коридор в междуречье Буга и Днестра, по которому половцы могли направляться на грабеж юго-западных русских окраин. Отсюда половцы, находясь не более, чем в двух днях перехода от Галича, неоднократно ходили на запад, вплоть до Польши. Если Каменский могильник оставлен ими, то логично предположить, что и погребения у Гольмы и Селиште также принадлежали этой группе кочевников (карта).

Вполне ли это ясно? Выводы Плетневой исходят из убеждения о половецкой принадлежности могильника в конце XII в. на основании лишь его сопоставления с материалами Поросья. Однако, ею не учитываются аналогичные материалы южных районов, сравнение с которыми повышает эту датировку. Если в Каменском могильнике около половины погребений относимы к золотоордынскому времени и лишь два — к XII в., то неудивительно, что в нем наблюдается сильное смешение обрядов:

время бытования могильника продолжительно и его отнесение к компактной группе кочевников вряд ли справедливо.

Итак, Каменский могильник неоднороден этнически и хронологически: время его создания XII—XIV вв., видимо, он оставлен смешанным черноклобуцким населением, перемещенным монгольскими завоевателями в Поднестровье из Поросья во второй половине XIII в. и смешавшегося здесь с местными кочевниками, возможно, потомками «диких» половцев. Сказанное совпадает с наблюдениями Г. А. Федорова-Давыдова о перемещении черных клобуков в Поднестровье в золотоордынское время, что соответствовало известной политике ханов по отношению к покоренным кочевникам (8, с. 153). Во второй половине XIII в. они кочевали на северных границах улуса Ногая в пределах Пруто-Днестро-Бугского междуречья (14), возможно, и несколько западнее.

Погребения с отдельными ямами для коня, видимо, несколько более поздние. Локализуя у «луки моря» с XII в. половецкий центр, Г. А. Федоров-Давыдов ошибочно переносит в междуречье Буга и Днестра четыре таких памятника (8, № 830, 831, 851, 966), которые в разное время были раскопаны В. И. Гошкевичем и Л. М. Славиным к востоку от Буга. Единственным памятником, совпадающим с этим «центром» географически, является недавно открытое погребение на Березанском лимане (10). Остальные захоронения не свидетельствуют ни о каком сосредоточении кочевий, кроме Тирасполыцины. Частично они датируются монетами Тулабуги, Токты и Узбека, что позволяет их относить не ранее, чем к началу XIV в.

Можно обоснованно предполагать, что погребения с отдельной ямой для лошади, как и парные, представляют собой модификации смешанного этнически кочевого населения в степях Северо-Западного Причерноморья после татаро-монгольского нашествия. Поэтому попытаемся охарактеризовать историческую обстановку, в которой могли появляться памятники описанного типа.

С 40-х гг. XIII в. степное и лесостепное пограничье южнорусских земель оказывается в зависимости от ордынских завоевателей. Территории, примыкавшие к лесостепи и лесным массивам, т. е. непосредственно к пределам русских земель, пригодные для кочевого хозяйства, использовались ими для контроля со стороны ханской власти по сбору податей и над действиями русских князей. Этим же определялась и внутренняя политика ордынцев к зависимым кочевникам: навязывание мест для кочевания, использование их в своих внешнеполитических интересах (8, с. 248),

В связи с этим понятно отмеченное сокращение кочевого населения в Поросье и соответственное увеличение его в среднем Поднестровье. Если поросские кочевники ранее выполняли защитные функции для киевских земель от половцев, то после монгольского завоевания их пребывание на Киевщине становится для ордынцев бесполезным. Напротив, необходимость в контроле над западнорусскими землями со стороны степи во второй половине XIII в. резко возрастает. Неудивительно, что черноклобуцкий союз племен был насильственно перемещен в междуречье Прута, Днестра и Ю. Буга, в область, занимаемую «дикими» половцами для осуществления именно этих функций. Возможно, с этим переселением связано погребение у с. Флориновское (15, с. 196—204), которое сходно с поросскими вещевыми комплексами. Объяснима и разница в обрядах Каменского могильника, датировка многих его комплексов золотоордынским временем, а также смешанность обря-. довых черт в парных погребениях — кочевое население, оставившее эти памятники, было этнически не однородным.

Область кочевий охватывала все степные пространства между Днепром и Днестром с самого образования Золотой Орды (14, с. 36). Более северные земли непосредственно в золотоордынскую территорию не входили, но их административное положение отличалось от сопредельных владений галицких князей — они образовывали своеобразную «буферную» зону между галицкими и золотоордынскими владениями, политически подчинявшуюся монголам. То же касается и Болоховской земли в верховьях Буга (16, с. 96, 103—111). Во второй половине XIII в. буферная зона в Буго-Днестровском междуречье контролировалась с юга кочевниками — остатками «диких» половцев и переселенных сюда «черных клобуков». Такое положение сохранялось, видимо, до середины XIV в., т. к. в этом районе за все время границы Орды претерпели минимальные изменения (14, с. 50). Лишь самые западные ее пределы не были стабильными и колебались от Олта, в период владычества Ногая, до Днестра, в начале правления Узбека (17).

Эти даты связаны с хронологией памятников. Так, погребения, сходные с черноклобукскими, в междуречье Прута и Днестра и в нижнем Подунавье могли быть оставлены во второй половине XIII в. кочевниками, вошедшими в орду Ногая. Более поздние памятники на Тираспольщине (по монетным находкам) принадлежат, видимо, потомкам тех же кочевников в первой половине XIV в., сохранившим традиции своих обрядов и после вытеснения ордынцев на левобережье Днестра. С этим временем может связываться и парное погребение у Суклеи, погребения с отдельными ямами для коня на Тираспольщине и на Березанском лимане.

Именно тогда особо важное торговое, экономическое и военное значение для осуществления западной политики Золотой Орды приобретают Буго-Днестровские земли, которые служат плацдармом для ее очередной экспансии на запад при Узбеке (1313—1339 гг.). Известные погребения этого времени расположены на линии традиционного причерноморского торгового пути с востока к днестровским переправам. Наименее опасной и удобной для вторжения в Буджак больших военных отрядов была переправа у Бендер — она традиционно использовалась в этих целях (18, с. 45—47, 106—109, 196—197). Поэтому неудивительно сосредоточение у Бендер и Тирасполя столь большого числа погребений этого времени (3, с. 27) — район Тираспольщины играл з военно-политическом и экономическом отношении особую роль как база для осуществления набегов на запад, в степи Буджа и на Дунай (19). Что касается Побужья, то, по мнению К. К. Шилика, кочевники в средние века переправлялись через Бугский лиман севернее нынешнего Парутина, а Березанский лиман пересекали в верховьях. Отсюда основной путь коммуникации в южной части междуречья Буга и Днестра шел к Бендерам. Обнаружение погребения этого времени у верховий Березанского лимана может служить тому подтверждением и датироваться началом XIV в. — временным отступлением ордынцев на восток после разгрома Ногая.

Мы стремились показать, каким образом внешнеполитические факторы влияли на расселение кочевников, как появление новых, сравнительно узко локализованных типов обрядов оказалось вызванным сложностью и многосторонностью этногенетического процесса в кочевой среде, который стимулировался татаро-монгольским завоеванием Причерноморья. Если предложенное понимание и определение хронологического места парных погребений и погребений с отдельными ямами для коня справедливо, то выразительность, индивидуальность этих памятников, их локальность на фоне общего сходства вещевого материала XIII—XIV вв. во всей степной зоне делает эти погребения датирующими. Наблюдения за такими памятниками становятся продуктивными для изучения меняющейся исторической обстановки в Северо-Западном Причерноморье.


ЛИТЕРАТУРА:

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13



Схожі:




База даних захищена авторським правом ©lib.exdat.com
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації